admin
2015/08/18 17:31:43

Тамара Петровна Лебедева, живущая сегодня в Подмосковье, в детстве стала очевидцем кровопролитной Ржевской битвы. У Лебедевой острый ум и твердая память. Ее семья оказалась в уникальной и трагической ситуации: маленькие дети и старики не позволили ей уйти в эвакуацию, так что им приходилось выживать прямо на линии фронта во время страшных боев осени 1942 года. Мнения.ру публикуют запись рассказа Тамары Петровны.

Я родилась 1 мая 1930 года в деревне Щеколдино Тверской области. Детство мое прошло в трехстах метрах от того места, где мы сейчас находимся. Деревня называлась Чашниково. Вы сейчас переезжали через мост, там стоит разрушенное двухэтажное здание. Это было барское имение, а после революции — чашниковская школа. Здесь рядом есть кладбище и церковь, еще до войны была построена прекрасная ветеринарная лечебница. Ее заведующим был мой папа Петр Павлович Яковлев.

Мое детство до войны? Оно было прекрасным. Я жила с бабушкой. Она меня обожала. Трудиться нужно было, конечно. Прополоть, корову накормить, сходить за водой — это все на нас, детях.

Война для меня началась так. Мы жили при ветлечебнице. Было утро, хороший солнечный день. Я слышу, как плачут мама и бабушка. Радио в деревне у нас тогда не было, газеты приходили только на следующий день. Но папа с его братом смастерили за несколько лет до войны самодельный приемник, маленькую коробочку. Она шипела, но какие-то звуки можно было разобрать, и папа периодически ее слушал. Так он и узнал в этот день, что началась война. К обеду к нам уже прибежал нарочный с этой вестью. Папу мы проводили в армию. Но мы с мамой и со всей семьей оставались жить здесь.

Училась я хорошо, доучилась до третьего класса. Мы, помню, сидели в классе, и тут налетели немецкие истребители, открыли пулеметный огонь. Старшеклассники стали выбегать из школы и все кричат: «Ложись, ложись!» Напротив школы был шикарный парк бывшей усадьбы. А я выбежать не могла, у меня ведь сестра была в первом классе. Я побежала в этой толпе ее искать. Мы залегли в кусты, а истребители как раз улетели.



Тамара Петровна на фоне руин своей школы

Чувствуем, что немцы уже наступают, жмут на Москву. Мы слышали надвигающиеся раскаты артиллерийских орудий. Раньше здесь было шоссе вдоль реки. Немцы шли, избегая проселочных дорог, двигаясь на технике по этому шоссе. Папе по работе полагалась лошадь. Мы сели в телегу — моя мама, три ее дочери и папина мама, старенькая бабушка, — и поехали. У деревни Веригино — отсюда до нее не больше двух километров — слышим грохот. По тем временам это было необычно. Ни мотоцикла, ни машины я в то время не видела. А тут по шоссе несутся мотоциклы, грузовики. Нас остановили. Мама говорит: «Ну вот и настал наш последний час». Бабушка перекрестилась. Из одной машины вышел высокий мужчина, наверное, офицер. На чистом русском языке спросил: «И куда это мы едем, мамаша?» Мама ответила: «Уезжаем от немцев». — «А уже поздно, мы здесь. Срочно разворачивай свою лошадку и уезжай отсюда. Сейчас здесь пойдут танки. Да, кстати, я должен спросить: этот храм православный или католический?» — «Православный». — «Ну что ж вы, нехристи, с ним сделали». Немцы, видимо, побывали в церкви и в нашем доме, где мы оставили все. Мы развернулись и по проселочной дороге поехали в Щеколдино, где у нас был свой дом, который был закрыт, пока мы жили при ветлечебнице.

Немцы заняли Зубцов, Ржев и мчались к Москве. А Щеколдино на полуострове между реками Вазузой и Осугой остались незанятым. Щеколдино оккупировали только 14 октября 1941 года. Немцы приехали рано утром. Все население с мала до велика выстроили в шеренгу на улице. И тут же разбежались по домам — резали скот, поросят, овец. Полыхали огромные костры: они тут же все это жарили. А вот крупный рогатый скот они резали и на фурах, в которые были запряжены огромные лошади-битюги, куда-то увозили туши.

Жизнь какая-то шла. В Щеколдино немцы постоянно не стояли. Но навещали нас часто с целью ограбления. Зима 1941-1942 года была очень морозной и снежной. Нашу деревню прикрепили для расчистки дороги, которая вела в Зубцов. Расчищать выходили все жители деревни начиная с 12 лет. Мне 12 еще не было, но я среди сверстниц была несколько выше ростом. Поэтому на меня показали пальцем и сказали: «Ты тоже будешь чистить дорогу». И я ходила и чистила. Можно ли назвать это спокойной жизнью? Нет, нельзя. Мы голодали. Моя семья больше других, потому что мои родители относились к категории служащих. У крестьян были рожь, овес. Было тревожно. Днем появлялись немцы. Ночью они никогда не беспокоили, по ночам они не ходили. Но в соседнем лесу был партизанский отряд. Руководил им секретарь местного райкома партии. Партизаны приходили в деревню ночью, им ведь тоже нужно было на что-то существовать и как-то жить.

В нашу семью партизаны обращались три или четыре раза. Я хорошо это помню, потому что после нашего возвращения из эвакуации в 1943 году это нам помогло. Тогда все боялись говорить про то, что было при немцах, потому что лишнее слово — и сразу КГБ и Колыма. Мама была после войны председателем колхоза. И вот внезапно ее вызывают в райком партии. Она поняла, что сделала что-то не так, что должны теперь посадить. Она взяла с собой узелок, мы распрощались. Секретарь райкома партии ей сказал: «Анастасия Ивановна, ваши услуги я не забыл. Я лично в ваш дом приходил, вы никогда не отказывали, помогали нам, хотя знаю, как вы жили». И вешает ей медаль — за участие в Великой Отечественной войне.

В 1941 году под Смоленском и Вязьмой очень много наших войск попало в окружение. Оттуда они выходили большими группами и по одиночке. Шли в основном ночью, днем отсиживались в лесах. От Щеклодино начинался Алёнин лес, в котором сидели группы наших солдат. Немцы ехали вдоль этого леса к деревне Гачево, и у одного из наших бойцов сдали нервы, он выстрелил и застрелил немца. В Гачево после этого расстреляли каждого десятого жителя. А в ходе перестрелки у леса были ранены два наших офицера, старший лейтенант Зайцев и лейтенант Панарин. Ночью солдаты их принесли в нашу деревню и умоляли не выдать их немцам и оказать им медицинскую помощь. Лейтенантов не выдали.

Это было страшно, но мы пережили. В августе 1942 года я жала на поле рожь. Из Алёниного леса на поле выскочили четыре человека в солдатской форме. Мы кричим: «Наши! Наши!» Побросали серпы и побежали им навстречу. Они нам не обрадовались. Спросили, есть ли в деревне немцы. Немцев не было, и они пошли дальше. Оказалось, это наша разведгруппа. К вечеру в нашу деревню вошли наши войска. Была освобождена и следующая деревня Кортнево. А дальше вдоль реки была деревня Васильки, и там немцам удалось закрепиться и не сдать ее до весны 1943 года. Сейчас здесь водохранилище, трудно себе представить, но тогда реку Осугу наши войска перешли в брод, заняли там небольшой плацдарм, а дальше не продвинулись. Так для нас наступило освобождение.

Все мирное население, все, кто мог ходить, уходили. Брали деток за ручку и уходили. Моя семья не могла этого сделать. У мамы было трое детей: мне 12 лет, дальше — 10 лет и 4 года. И у папиного брата мальчикам 3,5 и 1,5 годика, они с нами были. А еще папина мама, обгоревшая во время обстрела деревни. Мы идти не могли. На линии фронта осталась одна наша семья. Местному начальству до нас дела не было, им было главное удержать эти рубежи. Здесь, между Осугой и шоссейной дорогой, как раз на том месте, где мы жили, началась такая месиловка, какую нельзя ни в одном фильме увидеть и нельзя это рассказать. Бомбежки. Обстрелы с бронепоезда. Вы себе можете представить, что это такое? Бронепоезд для меня, наверное, страшнее атомной войны. Минометы, крупнокалиберные артиллерия. Днем и ночью. Крики «Ура! За Родину! За Сталина!» — ты всегда это слышишь. С августа до конца ноября мы, мама, дети и бабушка, сидели в нашей землянке, не разувались, не раздевались и не умывались. И водичку пили только ту, которую дождик накапает или из лужицы — потому что ни на речку не сходишь, ни до колодца не дойдешь. Потому что при виде человеческой фигуры сразу открывался огонь. Летала «Рама» — немецкий самолет-корректировщик, который пока не убьет, не успокоится, это такая скотина, которую мы боялись все, а он тут постоянно барражировал.

В сентябре к маме пришел командир и сказал, что нужно охранять оставшуюся в деревне рожь. От кого охранять? Никого же нету. И кто будет сторожем? Но перечить нельзя было. Так что мы с сестрой сидели возле этого зерна. 3 октября мы все еще ее охраняли. Началось такое месилово, взрывы, крики. А мы зарылись в эту рожь и сидим. Нас увидел какой-то боец: «Что же вы тут делаете?» Я пошла в землянку, а сестра осталась в этой ржи.

В тот день убили мамину маму, это была основная ее помощница. Мне было двенадцать и во мне было чувство, что, если я потеряю маму, значит, вся эта куча останется на меня. Ведь старше меня уже не было никого. И я старалась маму ни на шаг от себя отпускать. Всегда с ней ходила. Рядом с нами находились штабной блиндаж и минометная батарея. Там ребята очень хорошо к нам относились. Но похоронить бабушку они смогли только на четвертый день, да и то ночью. Потом, на наше счастье или несчастье, приехало с инспекцией высокое начальство — с ним была большая свита. И этот генерал увидел, что у землянке копошатся дети. И говорит нашему командиру: «Это что еще такое? Почему здесь находятся дети? Чтоб их духу тут не было». Но вы не забывайте, это 1942 год, когда машин почти не было, каждую пушечку тащили лошадки или солдаты на себе. Откуда командир возьмет подводу? Кто нас мог везти? На следующее утро к нашей землянке подошла машина, нас всех погрузили, но отвезли только за шесть километров. Что такое шесть километров от фронта? Тоже постоянные бомбежки и обстрелы. Мы там жили до декабря. А потом нас оттуда перевезли на лошадке в деревню Старое, где и высадили прямо в лесу, на снег. Там был большой госпиталь, и мама стирала белье и бинты. За это ей несколько сухарей давали. Вот она принесет эти сухари, а я сижу и плачу. Руки опухли от голода, я и есть не могла. Думаю: «Почему не убили вместе с бабушкой? Зачем мы так мучаемся?»

Вдруг приехала машина, нас всех отвезли в Погорелое городище, на станцию. Посадили в товарный вагон, весь изрешеченный осколками и пулями. Там еще много семей было. Нас повезли в сторону Москвы. Все проходящие военные эшелоны на Ржев мы пропускали. И мы до Москвы ехали четырнадцать суток. Началась эпидемия тифа, трупы с состава снимали каждый день, складывали прямо на станциях. В Москву мы не въезжали, остановились на окружной железной дороге, между Савеловским и Рижским направлениями. Там выдали по 300 граммов черного и белого хлеба. Я долгую жизнь прожила, но такого вкусного хлеба никогда не ела. А наша бабушка, обгорелая, без зубов, она так долго свой хлеб ела. Мы его, как утки, проглотили, и сидим, смотрим на эту бабушку. Она нам разломала на кусочки и отдала свой хлеб. Только к Новому году нас привезли в Кесовогорский район Калининской области, поселили в дом, где жила эвакуированная из Ленинграда семья — мать с тремя детьми. Там нас тепло встретили, нагрели воды, намыли, нас уже вши доедали ведь, я тифом заболела. Но самое главное — там не стреляли.

Я не знаю, как я выжила.

3 марта 1943 года мы по радио услышали, что освободили Ржев. Мама говорит: нам домой ехать нужно, скоро же посевная. С нами уже папа в это время был, демобилизованный после равнения, он ходил на костылях. Мы были первой семьей, вернувшейся из эвакуации в Зубцов. Там ни одного окна, ни одной скамеечки.

Но, чтобы попасть в деревню, нам нужно было через реку переправиться. А как это сделать? Еды у нас нет, мы испугались. На вокзале нас заметил лейтенант, потом я стала его звать дядей Ваней. Он с командой саперов разминировал окрестности. В Щеколдино было не попасть, и он нас взял с собой — мы жили на другой стороне Осуги в землянке. Везде были таблички «Осторожно, мины!» и колючая проволока. Некоторое время назад солдаты сделали нам плот и разминировали тропинку до Щеколдино. Что такое детство на фронте? Я знала, что бывают мины противопехотные и противотанковые и что на противотанковую я могу наступить, она от 60 килограммов срабатывает. Когда мины убирали, мы начинали убирать трупы. Их было очень много, особенно по краю леса. Дети вытаскивали смертные медальоны и относили их в сельсовет. Могилы копать не было сил, находили воронку от снаряда и засыпали ее. До посевной мы этим занимались, а потом началась тяжелая работа в поле. Ни одной лошадки, только ручной труд и только женщины и дети. Мы с сестрой строили домик из спиленных бревен, чтобы не жить в землянке. Со своим будущим мужем мы в нем познакомились, спали на одной печке, вместе росли.




Дом Яковлевых в освобожденном Щеколдино

Постепенно местное население начало возвращаться. 1 апреля маму уже выбрали председателем колхоза. Рядом с деревней было огромное военное кладбище. Маме из района была дана установка сопровождать родственников погибших. Этим занимались в основном дети. И я тоже. Одна могилка была очень ухожена, я познакомилась с мужчиной, который приезжал за ней ухаживать. Он оказался командиром полка, который удерживал здесь рубеж. И в его полку в первую же ночь прибытия погиб его сын. Каждый год они приезжали с женой на его могилу. Шесть лет копили средства, потом на грузовой машине привезли материал и сделали памятник на могиле своего сына. В это время готовилось к затоплению Вазузской водохранилище, и кладбище было затоплено. Но землю с останками перенесли. А памятник теперь стоит перед школой в деревне.

Я переболела тифом и пошла в школу. Там мы писали сочинение на тему «Мой самый несчастливый день». В моей жизни самым несчастливым днем был тот, когда погибла моя бабушка, заслонив меня от осколка своим телом и сохранив мне жизнь. Мы так привыкли уже, что если слышен артиллерийский выстрел, то сейчас сюда прилетит снаряд. Я тогда закричала «Бабушка, ложись!» Она говорит: «Я-то уже пожила», и тут бабушки нету. Это было для меня самым страшным потрясением. Но когда сочинение начали писать, я обо всем этом рассказать не смогла. Я почему-то свела к тому, что самым несчастным днем был тот, когда началась война.

С 1944 года в деревне уже были два вола и лошадка. Я вспахивала землю тяжелым двухотвальным плугом. Вдруг от деревни к деревне побежали дети и кричат: «Война закончилась!» Я бросила плуг и тоже побежала. Что в деревне творилось! Мальчишки стали собирать среди деревни столы. Девчонки от домика к домику несли еду, у кого что есть. Все плакали.

Мне до слез обидно, что Запад умаляет заслуги наших солдат. А про Ржев в наших учебниках умалчивали, потому что это была ошибка Сталина и Жукова, мы теперь это знаем. Солдат здесь много незахороненных лежит, потому что не так просто их найти. Ведь каждый старался укрыться получше, чтобы выжить. Когда идет наступление — я-то это видела — раненых убитых потом уже подбирают, но не всех находят.

В самом комплексе помимо часовни будут стела с поминальным колоколом (колокол уже заказали, оплатили и в июне привезем из Воронежа), памятник, широкая аллея, где будет возможность проведения торжественных церемоний, цветочные клумбы, парковка и так далее.



Тамара Петровна после войны. Более ранних фотографий не сохранилось

В 1948 году я уехала из Щеколдино. В 1951 году вышла замуж за своего одноклассника и односельчанина Ивана Яковлевича Лебедева. Он после Тамбовского военного училища закончил Военную академию имени Дзержинского и 25 лет честно прослужил в Ракетных войсках стратегического назначения. Все эти годы мы приезжали в отпуск сюда, на свою малую родину. Вырастили дочь и сына. Мы жили в закрытых гарнизонах на севере Свердловской области — и не дай бог никому попасть в такие места. Оставаться после демобилизации там было нельзя. Мы приехали жить в подмосковный Железнодорожный, а сейчас я живу в Реутове со своей дочерью.

Сегодня (Среда, 14 ноября 2018) наш офис работает 10:00 до 18:00 Europe/Moscow.
Status
hardlock08
Перезвонить при помощи Skype